Сергей Эдуардович Цветков (sergeytsvetkov) wrote,
Сергей Эдуардович Цветков
sergeytsvetkov

Categories:

Творческий бюрократ и создатель русского бюрократического языка

Сперанский.jpgМихаил Михайлович Сперанский более интересен, как человек, как судьба, чем как государственный деятель, что, впрочем, в российской истории не редкость.

Он родился 1 января неизвестно какого года; сам он полагал, что не то в 1770, не то в 1771-м. Что касается фамилии Сперанский, то она дана ему дядей при отдаче во Владимирскую духовную семинарию; у семьи Михаила Михайловича вовсе не было родового прозвища — его родные, принадлежавшие к бедной священнической семье, назывались только по отчеству.

Детство и юность Сперанского прошли за книгами. В его семинарских дневниках можно прочитать выражение живейшей радости от того, что прошли каникулы и снова наступила пора занятий. Живая жизнь проходила мимо, как-то совершенно не затрагивая юного книгочея и не вызывая его интереса. Да и что могла она предложить бедному семинаристу! В дневнике «студента философии Михаила Сперанского» содержится скрупулезная запись его копеечных расходов на «бочку первую полпива», «аршин черной тафты» и т. п. Чтение уносило его мысли далеко от этих низменных забот.

Оригинал статьи на моем авторском сайте

Лет девятнадцати Михаил Михайлович был отправлен в Петербург, как наиболее способный студент, для продолжения обучения в Главной семинарии за казенный счет. Здесь он с особым рвением набросился на математику, видя ее превосходство над гуманитарными науками в точности, ясности и «бесспорности». В то же время его ум охотно парил и в философских эмпиреях. Это было тем более удивительно, что атмосфера в столичной семинарии была далеко не богословская: пьяный учитель проповедовал студентам Вольтера и Дидро, а по вечерам семинаристы предавались кутежу. Из всех предлагаемых ему на выбор пороков Михаил Михайлович приобрел лишь один — приверженность к нюханию табаку, о чем впоследствии горько сожалел, но избавиться от него уже не мог. Другое семинарское увлечение — игру в карты на выкрашенные бумажки — он резко оборвал, как только почувствовал, что она грозит превратиться в страсть. (Позже, лет в тридцать, он отказался и от шахмат, найдя, что поражение пробуждает в нем сильное неудовольствие против противника.)

При всем том Сперанский умел ладить как с начальством, так и с товарищами — явление необычное в учебных заведениях. Мы не ошибемся, отнеся Михаила Михайловича к политичным людям.

По окончании курса он был оставлен в семинарии с окладом двести рублей в год. Через несколько лет он добился венца карьеры здесь: звания учителя философии с окладом 275 рублей в год, что обеспечивало его обеденный стол ежедневной похлебкой из говядины и киселем, а досуг — местом в театре по праздникам за двадцать пять копеек медью.

Эта жизнь исторгала у учителя философии сентенции, вроде следующей: «Облетев мыслью все в свете удовольствия, всегда надобно кончить тем, чтоб вздохнуть, усмехнуться и — быть добродетельным». Бог весть, какие удовольствия облетала мысль Михаила Михайловича, но верно то, что и позднее, став всемогущим, он больше «усмехался», чем наслаждался благами жизни. Он никогда не знал сильных, всеохватывающих страстей. При желании подобных людей можно назвать или бесчувственными сухарями или — натурами с чрезвычайно устойчивой нервной системой.

Многие люди, оказавшись на месте Михаила Михайловича, сочли бы выполненным свой жизненный подвиг и посвятили бы остаток дней прозябанию в классе и откладыванию денег на новую шинель. Не то было со Сперанским. Вечерние часы он отдавал штудиям Декарта, Лейбница и Ньютона, сочинению семейного романа и составлению «Правил высшего красноречия». Любопытно, что последний труд написан не карамзинским языком, считавшимся тогда образцовым, а своеобразным, не лишенным изящества слогом, получившем, правда, дальнейшее развитие совсем в другой сфере.

Эти занятия не пропали даром — кто-то порекомендовал Сперанского князю Куракину в секретари по переписке на русском языке (с оставлением в должности преподавателя семинарии). Доходы Михаила Михайловича поднялись до четырехсот рублей, но, несмотря на приглашение Куракина бывать к обеденному столу, он продолжал скромные обеды в обществе княжеской прислуги, стремясь избежать «лишних забобонов».

После смерти императрицы Екатерины Сперанский подал прошение ректору семинарии о переходе на «статскую службу»: его патрон при Павле стал одним из первых лиц империи. Спустя год Михаил Михайлович делается титулярным, а затем коллежским и статским советником с жалованьем две тысячи рублей в год. Его канцелярские способности настолько необходимы министрам Павла, что Сперанский безнаказанно щеголяет во французском кафтане, жабо, манжетах и башмаках. Генерал-прокурор Обольянинов испрашивает для него две тысячи десятин в Саратовской губернии, должность секретаря и Андреевскую ленту.

Почувствовав себя обеспеченным человеком, Михаил Михайлович женился на шестнадцатилетней Елизавете Стивенс, дочери вдовствующей англичанки, приехавшей в Россию на хлеба. Это была любовь с первого взгляда, которая не обманула влюбленных: их короткая семейная жизнь была счастлива. Но после одиннадцати месяцев супружества, г-жа Сперанская скончалась от чахотки, разрешившись перед тем в преждевременных родах девочкой, которая осталась жить. Безутешный Михаил Михайлович на три недели исчез из дома. Кажется, одно время его преследовала мысль о самоубийстве. После смерти жены он, по его собственному выражению, остался привязан к жизни через дочь. В то же время семейная трагедия усилила его трудоспособность, как форму отречения и забвения жизненных неурядиц, и пробудила его честолюбие. В это время он записал для себя: «Я никогда не хотел быть в толпе и, конечно, не буду».

Однако размах его деятельности не удовлетворял его — «живу в хлопотах и скуке». Сперанский являл собой тип воспламеняющегося, одухотворенного, творческого бюрократа и потому обстановка первых лет александровского царствования пришлась ему как нельзя более по вкусу. Когда в 1801 году сенатору Трощинскому, автору манифеста о вступлении Александра на престол, понадобился секретарь, его выбор остановился на Сперанском. 19 марта он был зачислен начальником канцелярии и статс-секретарем при Государственной комиссии, что приравнивалось к чину генерала с окладом в две тысячи рублей и такой же пожизненной пенсией. Затем его привлек к себе министр внутренних дел В. Кочубей, у которого даже возникла своеобразная драка за способного статс-секретаря: Кочубей обратился к самому Александру, и по личному указанию царя Сперанский перекочевал в министерство внутренних дел.

Все проекты нововведений первых лет царствования были написаны Михаилом Михайловичем и написаны так, как никто не писал до него. Благодаря его слогу отчеты министра внутренних дел государю впервые стали предаваться гласности и печататься в газетах и бюллетенях. Сперанский явился создателем образцового русского бюрократического языка, как Пушкин, Карамзин и Жуковский — литературного.

В 1806 году Михаил Михайлович впервые близко сошелся с Александром, когда Кочубей, заболев, стал присылать его вместо себя с докладом государю. Царь был поражен точностью и дельностью мыслей и замечаний Сперанского и с тех пор стал доверять ему личные поручения. После отставки Кочубея в 1807 году, Александр взял статс-секретаря к себе с отставлением от прочих должностей.

Отправляясь в 1808 году в Эрфурт на свидание с Наполеоном, Александр взял с собой Сперанского для докладов по гражданским делам. Сперанский, отлично владевший французским языком, много беседовал в Эрфурте с наполеоновским окружением и даже с самим императором о внутреннем устройстве Франции. Передавали, что Наполеон обратил на него внимание и как-то сказал Александру: «Не угодно ли вам, государь, поменять мне этого человека на какое-нибудь королевство?» Из этих бесед Михаил Михайлович вынес убеждение, что во Французской империи наилучшим образом соединены самодержавная власть императора, дееспособность государственного аппарата и права граждан. Раз на балу Александр спросил его:

— Как нравится тебе заграницей?
— Мне кажется,— ответил Сперанский,— что здесь лучше учреждения, а у нас — люди.
— Это и моя мысль,— сказал царь. — Воротившись домой, мы с тобой много об этом говорить будем.

Действительно, по возвращении в Петербург, Сперанский был назначен товарищем министра юстиции для занятий в комиссии составления законов. Вскоре все высшее управление делами империи сосредоточилось у него в руках.

Впечатлительного, легко увлекающегося Александра подкупило обаяние ума Сперанского, блестящего и холодного, как лед. (Аракчеев в минуту злобы сказал: «Если бы у меня была треть ума Сперанского, я был бы величайшим человеком».) Царь и попович замечательно подходили друг другу. Александр был человек нетерпеливый, импульсивный, несколько беспорядочный; статс-секретарь был методичен и неутомим, он приводил в систему идеи, иногда бессвязные, своего государя (правильнее будет сказать, что у обоих было больше политических схем, чем идей). Сперанский обладал не только философским, но и необыкновенно крепким умом, что, вообще, является редкостью. Ночные бдения над книгами не прошли даром: упорная работа над отвлеченными понятиями сообщила его мышлению необыкновенную энергию и гибкость, благодаря чему Сперанскому легко давались самые причудливые комбинации идей; но одновременно эти же качества его ума превратили его в воплощенную, ходячую систему. Кабинетный, всеобъемлющий ум Сперанского смотрел на Россию, как на чистую грифельную доску, на которой можно чертить какие угодно планы и схемы. Этот выходец из народа, прошедший суровую жизненную школу, совершенно не принимал во внимание ни особенностей государственной жизни этого народа, ни конкретных исторических условий его бытия. Чтобы ввести будущее в настоящее, он готов был сделать второй шаг, не сделав первого.

В разговорах со Сперанским Александр выразил намерение «даровать России внутреннее политическое бытие». Много вечеров они провели вместе, читая разные сочинения (в основном французских ученых и правоведов) о государственном управлении. Сперанский восхищался смелостью Учредительного собрания и Наполеона, Гражданским кодексом и конституцией Франции, принципами равенства, наполеоновским Государственным советом и французской централизацией. Так, путем сотрудничества царя и его секретаря, по французским лекалам был выкроен план преобразования государственного устройства России. Александру казалось, что в этом плане он узнает свои собственные идеи 1801 года.

По словам Сперанского, «весь разум его плана состоял в том, чтобы посредством законов учредить власть правительства на началах постоянных и тем сообщить действию этой власти более достоинства и истинной силы». Этими скромными словами статс-секретарь прикрывал изумительную смелость своего плана, чьи положения превосходили своим радикализмом знаменитый «Наказ» Екатерины II, некогда всполошивший своим вольнодумством русское общество и всю монархическую Европу. Среди них, например, встречаются такие: «Ни одно правительство не является законным, если оно не основывается на воле страны. — Основные законы государства должны быть делом народа. — Цель основных законов — ставить в известные пределы деятельность верховной власти». Это было как бы русское издание Декларации прав человека. Политическая свобода немыслима без уравнения в правах всех сословий, поэтому Сперанский прямо заявлял о необходимости отмены крепостного права (крестьяне получали свободу без земли), без чего невозможны ни реформы (рабская зависимость крестьян от помещиков, а помещиков от царя неотделимы друг от друга), ни народное просвещение (зачем давать образование рабам?), ни развитие промышленности, которая требует применения свободного труда. Затем, чтобы уничтожить деспотический произвол власти, управление разделялось на законодательные, исполнительные и судебные учреждения. Все они сверху донизу имели земский выборный характер. Во главе законодательной власти стояла Государственная дума — избранное народом национальное собрание, состоявшее из депутатов всех сословий (права царя по отношению к этому собранию копировали права Наполеона по отношению к Законодательному корпусу), во главе исполнительной — министерства, во главе судебной — Сенат. Деятельность этих трех высших учреждений объединялась и направлялась Государственным советом, состоявшим из лучших представителей аристократии, охранявших права и интересы всего народа. Конституция была призвана увенчать собой все преобразования, причем она должна была быть преподнесена обществу в готовом виде самой же властью. «Конституции,— писал Сперанский,— во всех почти государствах устрояемы были в разные времена отрывками и по большей части среди жестоких политических бурь. Российская конституция одолжена будет бытием своим не воспалению страстей и крайности обстоятельств, но благодетельному вдохновению верховной власти, которая, устрояя политическое существование своего народа, может и имеет все способы дать ему самые правильные формы».

Сперанский был, наверное, первым и единственным русским государственным деятелем, писавшем о вдохновении власти.

План Сперанского был составлен с необычайной быстротой. Михаил Михайлович работал по восемнадцати часов в сутки. Уже в октябре 1809 года план лежал на столе царя, согласованный во всех своих частностях. «Если Бог благословит все сии начинания,— писал Сперанский в заключение,— то в 1811 году, к концу десятилетия настоящего царствования, Россия восприимет новое бытие и совершенно во всех частях преобразится».

Бог не благословил начинаний Сперанского, они начались с частностей и частностями же ограничились. 1 января 1810 года состоялось первое заседание Государственного совета. Александр произнес речь, в которой настаивал на необходимости «ограничить произвол нашего правления». Впрочем, «конституционность» нового государственного учреждения свелась к тому, что в высочайших указах появилась фраза «вняв мнению совета», которая год назад показалась бы кощунством и оскорблением величества. Была более четко определена компетенция каждого из министерств. Однако министры по-прежнему не несли ответственности, а следовательно, и не обладали подлинной властью, которая сосредотачивалась в руках царя. Усиление роли и значения Сената, путем разделения его административных и судебных функций и введения туда выборных представителей от дворянства вызвал такое сопротивление в Государственном совете, что, несмотря на одобрительную резолюцию царя, Сперанский сам же посоветовал государю отсрочить эту реформу. К преобразованию губернского управления не было и приступлено.

Сперанский, к несчастью для него, был творческой натурой и в любом деле предпочитал творить новое, чем обрабатывать старое, он был художником в сфере государственного управления, что совершенно противопоказано государственному деятелю. Поэтому, по словам его биографа, М.А. Корфа, «все... осталось только на бумаге и даже исчезло из памяти людей, как стертый временем очерк смелого карандаша».

В преддверии грандиозной, небывалой войны Александр, как никогда, нуждался в поддержке общества, которой он так долго пренебрегал. Между тем все классы, все сословия русского общества выражали единодушное недовольство курсом правительства. Конечно, имени царя никто не называл, все нападки и упреки адресовались второму лицу в государстве — Сперанскому. В ненависти против него объединялись: «паркетные шаркуны», как их называл Александр, то есть придворные чины, раздраженные тем, что Сперанский пробовал заставить их сдавать экзамен при назначении на должность; помещики, обеспокоенные проектами освобождения крестьян; высшая аристократия, презиравшая выскочку, «поповича», пытавшегося учить их уму-разуму; крестьяне, купцы и мещане — из-за повышения налогов и цен; патриоты, становившиеся по мере приближения войны с французами все более пылкими и голосистыми, объявившие изменой заимствование французских учреждений; министры: Балашов (полиции), Гурьев (финансов) и ряд других, которые завидовали своему коллеге; двор императрицы Марии Федоровны — очаг непримиримой оппозиции французскому влиянию; французские эмигранты-роялисты, иезуиты и многие, многие другие, в том числе ряд русских писателей и мыслителей, как, например, Карамзин. Эта ненависть доходила до того, что один весьма неглупый человек (писатель Вигель) писал: «Близ него (Сперанского. — С. Ц.) мне казалось, что я слышу серный запах и в голубых очах его вижу синеватое пламя подземного мира». «Ненависть — сильнейшая из пропаганд»,— скажет Сперанский позднее.

У бедного статс-дьявола совсем не было уменья бороться с интригой и, главное, совершенно не было охоты устранять своих врагов. Участвовать в придворных дрязгах казалось ему отвратительным занятием. Он думал только о своем деле и торопил царя с выполнением задуманных реформ, что всегда настораживало Александра. Действительно, царь по обыкновению начал оглядываться и колебаться. Ему нашептывали, что Сперанский подкапывается под самодержавие, и Александр вдруг все чаще стал повторять, что обязан передать самодержавие в целости своим наследникам, что образование министерств и Государственного совета было ошибкой и, вообще, все охотнее забывал, что Сперанский лишь выполнял его волю, более менее правильно понятую.

15 марта 1811 года царь посетил Тверь и здесь получил из рук сестры, великой княгини Екатерины Павловны, записку Карамзина «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях». Записка содержала резкое осуждение либеральных начинаний первых лет царствования и недавних реформ Сперанского.

«Все россияне,— писал Карамзин,— были согласны в добром мнении о качествах юного монарха; он царствует десять лет и никто не переменил о том своих мнений; скажу еще более: все согласны, что едва ли кто-нибудь из государей превосходил Александра в любви, в ревности к общему благу; едва ли кто-нибудь столь мало ослеплялся блеском венца и столь умел быть человеком на троне, как он!.. Но здесь имею нужду в твердости духа, чтобы сказать истину. Россия наполнена недовольными: жалуются в палатах и хижинах, не имеют ни доверенности, ни усердия к правлению, строго осуждают его цели и меры. Удивительный государственный феномен! Обыкновенно бывает, что преемник монарха жестокого легко снискивает всеобщее одобрение, смягчая правила власти: успокоенные кротостью Александра, безвинно не страшась ни Тайной канцелярии, ни Сибири, и свободно наслаждаясь всеми позволенными в гражданских обществах удовольствиями, каким образом изъясним сие горестное расположение умов? Несчастными обстоятельствами Европы и важными, как думаю, ошибками правительства, ибо, к сожалению, можно с добрым намерением ошибаться в средствах добра».

Реформы Сперанского вызывали у писателя и историка одно негодование: «Новости ведут к новостям и благоприятствуют необузданности произвола. Скажем ли, повторим ли, что одна из главных причин неудовольствия россиян на нынешнее правительство есть излишняя любовь его к государственным преобразованиям, которые потрясают основы империи и коих благотворность остается доселе сомнительною». Карамзин считал, что результатом столь разрекламированной работы был простой перевод на русский язык наполеоновского Кодекса, хотя (язвит автор) русские еще не попали под скипетр этого завоевателя. По его словам, лишь в некоторых статьях, как, например, о разводе, Сперанский откладывал в сторону Кодекс и брал в руки Кормчую книгу (сборник православных уставов и государственных постановлений в отношении церкви).

Сперанский и Карамзин выражали два противоположных взгляда на движущие силы истории, древние, как мир: политический и нравственный. По мнению Сперанского люди ничего не значат в истории, ход которой определяется развитием учреждений. Согласно этому взгляду, чтобы сделать людей хорошими или, по крайней мере, заставить их прекратить делать зло, надо дать обществу разумные, правильные учреждения. Карамзин же считал, что разумный общественный порядок создается привлечением к управлению хороших людей: «Не нужно нам конституций, дайте нам пятьдесят умных и добродетельных губернаторов и все пойдет хорошо». Примирить эти два взгляда легче, чем людей, которые их исповедуют.

Основная мысль записки заключалась в том, что «самодержавие есть палладиум (защита, спасение. — С. Ц.) России; целость его необходима для ее счастья». Чтение укрепило Александра в перемене его настроения по отношению к реформам. Да и что ему оставалось делать? Вот уже десять лет лучшие люди России твердили ему, что им не нужно никакой конституции, и это не могло не повлиять на образ мыслей Александра.

Падение Сперанского совершилось внезапно. Государь в марте 1812 г. выслал Сперанского в Нижний Новгород, а оттуда – в Пермь.

Грозные события, последовавшие вскоре за падением Сперанского, отвлекли внимание всех от судьбы ссыльного статс-секретаря. 12 мая 1812 года Карамзин уже мог написать: «Его все бранили, теперь забывают. Ссылка похожа на смерть».

Сперанский был еще раз вызван из политического небытия в 1826 году новым императором Николаем I.

Для эффективной работы правительственного механизма необходимо было привести в порядок законодательство. Россия вот уже больше ста лет жила с европеизированными государственными учреждениями, а между тем в стране продолжали действовать законы, принятые еще в XVII в. Попытки кодифицировать русское законодательство предпринимались со времен Петра I, но безуспешно. Эту задачу прежде всего и взялся разрешить Николай.

Составление свода законов поручено было Сперанскому, который возвратился из ссылки еще в 1821 г. и был назначен в Государственный совет. Не растративший энергии и трудолюбия своей молодости Сперанский в короткое время совершил титаническое дело. Сначала из разных канцелярий и архивов он вытребовал к себе все правительственные указы, начиная с Уложения 1649 г. и кончая последним указом императора Александра I. Все эти указы, уставы и регламенты он расположил в хронологическом порядке и напечатал их, дав сборнику заглавие «Полное собрание законов Российской империи» (в 45-ти громадных томах). Затем он обработал это полное собрание законов. Годные к применению узаконения были облечены им в форму коротких статей, расположенных в систематическом порядке и сведенных в особые уставы. Так составился «Свод законов Российской империи», изданный в 1833 г. в 15 томах. Именно он лег в основу российского законодательства XIX — начала ХХ вв., став руководством для деятельности правительственных учреждений.



Кроме того, Сперанский привел в порядок целый ряд специальных и местных законодательств: свод военных постановлений (в 12 томах); свод законов остзейских и западных губерний; свод законов Великого княжества Финляндского.

В 1839 году он был возведен в графское достоинство и в том же году умер от простуды.

Я зарабатываю на жизнь литературным трудом, частью которого является этот журнал.
Звякнуть копеечкой в знак одобрения можно через
Яндекс-кошелёк
41001947922532
или
Сбербанк
5336 6900 4128 7345
Спасибо всем тем, кто уже оказал поддержку!
Приятного чтения!
Tags: Российская империя, персоны
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo sergeytsvetkov april 10, 2015 09:35 176
Buy for 50 tokens
Итак, еще раз условия задачи. Это — сценка со знаменитой вазы Дуриса (V в. до н.э.), изображающая занятия в мусической школе. Один из взрослых мужчин — раб. Древние греки узнавали его по характерной детали. Так который из трёх, и главное, какая отличительная черта присуща рабам, по…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments