Сергей Эдуардович Цветков (sergeytsvetkov) wrote,
Сергей Эдуардович Цветков
sergeytsvetkov

Categories:

Часовой российской государственности. Часть 3


Власть во все времена была сильнейшим искушением, толкавшим слабые души на путь стяжания или разврата. Души сильные, напротив, способны сделать власть орудием достижения благих целей, и тогда начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых (Рим. 13, 3). Именно такое, христианское, понимание власти было присуще П.А.Столыпину, взошедшему на самую высокую ступень российской табели о рангах.
“Было бы величайшей ошибкой видеть в ограждении государства от преступных покушений единственную задачу государственной власти, забывая о глубоких причинах, породивших уродливые явления, – так сформулировал он роль государственной власти, поставив перед ней две задачи: – Оградить порядок и решительными мерами охранить население от революционных проявлений и вместе с тем напряжением всей силы государственной идти по пути строительства, чтобы создать вновь устойчивый порядок, зиждущийся на законности и разумно понятой истинной свободе” (1).
От своих предшественников на посту премьер-министра Столыпин получил тяжелое наследие. В начале августа 1906 года 82 из 87 губерний России находились на особом положении: революция растекалась на множество самостоятельных ручейков с примесью уголовного элемента. Дума не пожелала обсудить ни одного из насущных вопросов. Реформы приходилось сочетать с исключительными мерами.
При вступлении в должность премьера Столыпин отправил губернаторам циркулярную телеграмму, в которой говорилось: “Правительство проникнуто новым намерением способствовать отмене и изменению в законодательном порядке законов устаревших и не достигающих своего назначения. Старый строй получит обновление” (2).
Столыпин приступил к делу с неслыханной энергией, отводя на сон лишь несколько часов (он ложился спать в четыре часа утра, а в девять начинал новый рабочий день). На основании статьи 87-й основных законов Российской империи, позволявшей правительству издавать законы в период роспуска Думы, он за пять месяцев после роспуска I Думы сумел создать новое законодательство.
24 августа 1906 года была обнародована программа правительства, намечавшая коренные преобразования во всех областях российской жизни. Она была призвана сделать через двадцать-тридцать лет из России "государство без проблем”. Реформе подлежали армия, полиция, центральная администрация, волостное самоуправление, суды, социальное страхование и охрана труда рабочих, землеустройство, национальные отношения, народное просвещение, политическая жизнь. Отдельно выделялось указание на подготовку к созыву Всероссийского Поместного церковного Собора.
Обновление российской жизни могло состояться лишь при наличии объединяющей идеи, способной сплотить общество, разделенное к началу века не только сословными, но и классовыми, профессиональными, политическими противоречиями. Возникновение партий, профсоюзов и, главное, представительной Государственной думы не позволяло больше самодержавию опираться на традиционную идеологию абсолютной монархии. В то же время партийные склоки в Думе показывали, что консенсус – объединяющий принцип западных демократий – был неприменим к политической жизни России, где даже называющие себя либеральными партии практиковали революционные методы борьбы. Механическому сосуществованию самодержавия с новыми учреждениями следовало придать органическую связь, не порывая с тысячелетней традицией русской государственности.
Соборность не случайно оказалась в поле зрения русских философов, политиков, государственных деятелей конца Х1Х – начала ХХ века. Европейский христианский мир переживал в то время острейший духовный кризис, связанный с переосмыслением понятия свободы, как светской, так и религиозной. Муравьиный коллективизм К.Маркса, непреодолимое одиночество ницшеанского “сверхчеловека”, сексуальные откровения 3.Фрейда, видевшего в религии форму невроза, знаменовали конец эпохи, обожествившей человека,– эпохи гуманизма. Безбожный гуманизм бесчеловечен – так коротко сформулировал Н.А.Бердяев парадокс этого мировоззрения: “...Вселенская истина открывается лишь вселенскому сознанию, то есть сознанию соборному, церковному” (3). Политическим выражением кризиса гуманизма явились бесчисленные революции ХIХ века. С конца ХIХ века идея соборности в России стала достоянием не только собственно богословской и философской мысли, но и государственной. Представление о государстае как о живом организме, соподчиненные структуры которого равноценны, но не самодостаточны, делало в политической философии новый шаг к подлинному пониманию свободы.
Прежде чем Столыпину удалось воплотить эти идеи в жизнь, ему пришлось столкнуться с поборниками иного понимания политической свободы во II Думе, которая оказалась еще более левой, чем первая. Когда Столыпин предложил кадетам осудить революционные убийства, обещая взамен отменить военно-полевые суды, П.Н.Милюков ответил уклончиво, что поддержка кадетами террора – это “вопрос тактики”, а "патриарх” кадетской партии И.И.Петрункевич откровенно заявил, что осуждение террора будет означать моральную гибель партии. Карты были открыты, но как красиво кадеты продолжали говорить с трибуны Думы о правах человека и правительственном терроре! Даже по свидетельству видного кадета А.С.Изгоева, II Дума представляла собой "удручающее зрелище гниения народного представительства” (4). Единственной партией, поддержавшей программу Столыпина стал “Союз 17 октября” (лидер А.И.Гучков). Роспуск Думы был неизбежен.
Дума практически отказалась от обсуждения аграрного вопроса, вопросов свободы вероисповедания и многих других. Социалисты брали в ней верх, сводя все выступления к критике и угрозам в адрес правительства.
В конце концов Столыпину пришлось бросить им знаменитое: “Не запугаете!” – и отказаться от идеи создания в этой Думе сильного работоспособного центра. Возросшее давление со стороны крайне правых могло привести к отказу от Манифеста 17 октября 1905 года и полному запрещению Думы. Допустить победы реакции Столыпин не мог: это означало бы свертывание всех задуманных им реформ. В этой сложной ситуации ему удалось сохранить равновесие, не качнувшись ни вправо, ни влево. Он пошел на роспуск Думы, но при этом провел в жизнь новый избирательный закон, который должен был преобразовать новую Думу в действительно рабочий законодательный орган.
Левая печать сейчас же нарекла эти события “государственным переворотом 3 июня 1907 года”. Этот термин до сих пор кочует по учебникам истории. Между тем акты 3 июня полностью отвечали правовым нормам законодательства Российской империи и не носили характера переворота. По сути, речь шла о новом этапе развития представительных учреждений. Столыпин наконец-то нащупал политическую линию, отвечавшую российским государственным началам. На фоне постепенного водворения законопорядка в стране, победы над массовым террором, угасания других революционных эксцессов стало необходимым и возможным приведение в соответствие политической системы и потребностей общественного развития.
16 ноября 1907 года Столыпин выступил с декларацией об историческом самодержавии. Фактически эта речь стала развитием идей выдающегося государственного деятеля М.М.Сперанского о русском конституционном монархизме и самодержавном правовом государстве. Столыпин подчеркивал, что только самодержавие “призвано в минуты потрясений и опасности для государства к спасению России и исторической правды”. Но суть самодержавия, по его мысли, постоянно меняется, и нынешнее самодержавное устройство отличается от самодержавия эпохи Петра I и Екатерины II прежде всего тем, что Николай II даровал обществу представительные учреждения, обладающие правом законодательной инициативы. В то же время только один монарх продолжает нести груз ответственности перед Богом за судьбы Отечества. Поэтому в исключительных случаях он имеет право нарушить основные законы для спасения русских государственных начал, ибо сам же и даровал их обществу.
Столыпин отнюдь не стремился к насаждению произвола в государственной жизни. Он настаивал на том, что со временем подобных исключительных случаев будет все меньше, но пока еще Дума не имеет опыта государственной деятельности, и для сохранения государственности необходим “легкий нажим на закон”, который не следует путать с деспотизмом, так как этот "нажим” осуществляется монархом. В самом деле, поток речей депутатов I и II Дум не вылился в созидательное законотворчество, а правительство напряженно работало. В это время Николай II издал 612 законодательных актов, и лишь 3 из них получили одобрение Думы.
Оппоненты Столыпина утверждали, что пока не даны исчерпывающие формулировки исключительных случаев, правительство может манипулировать своим правом как хочет. Но следует признать и правоту премьера: если можно разваливать государство, используя закон, то зачем нужен такой закон? Хорошо это или плохо, но это те самые “русские государственные начала”, не учитывать которые трезвомыслящий политик не может.
Правильность предложенной Столыпиным политической линии подтвердилась на выборах в III Думу, где наконец образовался прочный центр умеренно-либеральных сил с октябристами во главе. Выборы показали, что общество трезвеет после кровавого похмелья революции. Столыпин с удовлетворением отметил в беседе с корреспондентом газеты “Волга”, что новый строй есть “чисто русское устройство, отвечающее историческим преданиям и национальному духу” (5).
Понимая, что государственные формы неотделимы от их духовного содержания, он рассматривал Российскую империю прежде всего как государство православное. Но увлечение части интеллигенции каббалистикой, гностицизмом, теософией и прочими “духовными поисками” и, как следствие этого, критика Православной Церкви и непонимание ее места в обществе и государстве вели к разрушению самобытного государственного устройства России.
Требование отделения Церкви от государства (понимаемое как отделение политики от нравственности) стало дежурным пунктом программы любой мало-мальски либеральной партии. Обсуждение законопроекта о свободе вероисповедания вызвало жаркие дебаты в III Думе. Левые депутаты стремились приравнять Российскую Православную Церковь к другим исповеданиям не столько в области формально-законодательной, сколько в самой возможности духовного влияния на русский народ. В ответ на это раздался звучный голос Столыпина: “Многовековая связь русского государства с христианской Церковью обязывает его положить в основу законов о свободе совести начала государства христианского, в котором Православная Церковь, как господствующая, пользуется данью особого уважения и особой со стороны государства охраной. Оберегая права и преимущества Православной Церкви, власть тем самым призвана оберегать полную свободу ее начинаниям, находящимся в соответствии с общими законами государства. Государство же в пределах новых положений не может отойти от заветов истории, напоминающей нам, что во все времена и во всех делах своих русский народ одушевлялся именем Православия, с которым неразрывно связаны слава и могущество родной земли; вместе с тем права и преимущества Православной Церкви не могут и не должны нарушать прав других исповеданий и нравоучений... Отсюда, я думаю, вытекает, что отказ государства от церковно-гражданского законодательства... повел бы к разрыву той вековой связи, которая существует между государством и Церковью, той связи, в которой государство черпает силу духа...” (6)
Столыпин предостерегал против формального понимания свободы совести: “Везде... во всех государствах, принцип свободы совести делает уступки народному духу и народным традициям и проводится в жизнь, строго с ними сообразуясь”. Когда законодательная комиссия по этому вопросу предложила провозгласить в самом законе свободу перехода из христианства в нехристианство, Столыпин ответил, что это предложение должно быть подвергнуто “величайшему сомнению”. “Народ наш усерден к Церкви и веротерпим, но веротерпимость не есть еще равнодушие,– предупреждал он депутатов.– Вы будете руководствоваться, я в этом уверен... соображениями о том, как преобразовать... наш быт сообразно новым началам, не нанося ущерба жизненной основе нашего государства, душе народной, объединившей и объединяющей миллионы русских. Вы все, господа... бывали в нашей захолустной деревне, бывали в деревенской церкви. Вы видели, как истово молится наш русский народ... вы не могли не осознавать, что раздающиеся в Церкви слова – слова божественные. И народ ищущий утешения в молитве, поймет, конечно, что за веру, за молитву каждого по своему обряду закон не карает. Но тот же народ... не уразумеет закона, закона чисто вывесочного характера, который провозгласит, что Православие, христианство уравнивается с язычеством, еврейством (иудейством), магометанством. Господа, наша задача не состоит в том, чтобы приспособить Православие к отвлеченной теории свободы совести, а в том, чтобы зажечь светоч вероисповедной свободы совести в пределах нашего русского православного государства... Помните, что вероисповедный закон будет действовать в русском государстве и что утверждать его будет русский царь, который для слишком ста миллионов людей был, есть и будет царь православный” (7).
Дума одобрила ряд законопроектов, гарантировавших свободу вероисповедания, сооружение молитвенных зданий, образование религиозных общин, отмену связанных исключительно с исповеданием ограничений. Особую озабоченность Столыпин проявил по отношению к 15 миллионам старообрядцев, стремясь залечить раны, нанесенные русскому государству многовековым расколом. Были отменены ограничения для православных священнослужителей, лишенных сана.
Взгляды на государственное устройство и свободу совести, отстаиваемые Столыпиным в Думе, вытекали из подлинно христианского понимания свободы: нет и не может быть свободы политической без свободы внутренней, духовной. “Вначале гражданин, потом гражданственность",– любил повторять Столыпин. Государство призвано обеспечить духовное развитие своих подданных, если оно хочет быть государством христианским, ибо “без веры может обойтись деспотизм, но не свобода”.
Провозглашая эти высокие принципы в государственной политике, Петр Аркадиевич и в повседневной жизни старался им следовать. Талант государственного деятеля сочетался в нем со смирением простого прихожанина. Где бы ни бывал Петр Аркадиевич по служебным и иным делам, он обязательно заходил в местный храм, радовался благоденствию приходов, помогал нуждающимся. В одном из писем жене Ольге Борисовне Столыпин рассказал о встрече со священником в селе Акшино, где был проездом: “Я с ним осмотрел церковь, которая в порядке, но церковная школа ужасно запущена... ввиду чего я обещал некоторое время продолжать присылку пятирублевых взносов, чтобы привести школу в порядок” (8).
Отношения Петра Аркадиевича к окружавшим его людям были полны доброты и любви. Щедро делился он своей душевной силой, умел утешить и поддержать. “Ты пишешь про свой сон. Не душа твоя не готова для смерти, а шесть маленьких душ на твоем попечении и заботе, чтобы души эти не погасли” (9),– отвечает он Ольге Борисовне на ее полное тревоги и смятения письмо.
Не в этом ли секрет обаяния его личности?
В результате взвешенной политики правительства начали проявляться первые признаки оздоровления русского общества. Именно с 1907 года быстро увеличиваются темпы роста промышленного производства, инженер становится заметной фигурой в обществе, поднимается благосостояние населения, русский сельскохозяйственный экспорт заполняет рынки Европы. Вспышки террора постепенно гаснут, в 1909 – 1910 годах распадается боевая организация партии эсеров, революционеры один за другим отправляются на "постоянное место жительство” за границу.
Ярким выражением духовного перелома в образованной части общества стал сборник “Вехи”, вышедший в 1909 году. Он ознаменовал конец духовной эмиграции русской интеллигенции и возвращение ее в лоно Православной Церкви и государства. Это событие высоко оценил Столыпин, внимательно следивший за общественным эффектом своих реформ. Он назвал “Вехи” “одним из первых духовных плодов тех начатков свободы, которые понемногу прививаются в русской жизни”. Православная вера оказалась той благодатной почвой, на которой выросли религиозно-философские идеи мыслителей, определивших философский ренессанс ХХ века.
Другой важной победой Столыпина в период III Думы было одобрение ею аграрной реформы, которую Петр Аркадиевич ставил во главу угла своей внутренней политики. Отстаивая свой взгляд на крестьянское землеустройство, он говорил: “Правительство желает поднять крестьянское землевладение, оно желает видеть крестьянина богатым, достаточным, так как где достаток, там, конечно, и просвещение, там и настоящая свобода... Но для этого необходимо дать возможность способному, трудолюбивому крестьянину, то есть соли земли Русской, освободиться от тех тисков, от тех условий жизни, в которых он в настоящее время находится. Надо дать ему возможность укрепить за собой плоды трудов своих и предоставить их в его неотъемлемую собственность... Была минута, и минута эта не далека, когда вера в будущее России была поколеблена, когда нарушены были многие понятия; не нарушена была в эту минуту лишь вера царя в силу русского пахаря и русского крестьянина!" (10).
Указ 9 ноября 1906 года, позволивший крестьянину выходить из общины и становиться индивидуальным и наследственным собственником земли, имел огромный успех. 13 % общинных земель перешли в индивидуальную собственность крестьян. Накануне революции Россия была готова превратиться в страну земельных собственников которые быстро обогащались. В столыпинские годы Сибирь, ставшая местом переселения малоземельных крестьян, впервые стала поставлять на экспорт продукты сельского хозяйства – зерно, масло, яйца. Накануне февральской революции крестьянам на началах собственности и аренды принадлежало 100 % пахотной земли азиатской и 90 % европейской России.
Экономическая база революционных волнений в деревне была ликвидирована. Почему же в 1917 году крестьянство так охотно откликнулось на эсеровские и большевистские лозунги? Историкам еще предстоит изучить этот вопрос. Мы же можем указать на социально-психологические и нравственные аспекты реформы.
Некоторые мифы, укоренившиеся в то время в головах людей, создавались усилиями революционной пропаганды. К ним относятся целые аграрные теории того времени, основанные на несостоятельном тезисе о засилье помещичьего землевладения в деревне, о мнимом малоземелье крестьян. Их авторы намеренно фальсифицировали факты, несмотря на реальное сокращение помещичьих земель и рост крестьянского землевладения (к 1918 году на одну дворянскую десятину приходилось 5,5 крестьянских против двух в 1894 году). Русскому “малоземельному” крестьянину, имевшему от 1 до 5 десятин, позавидовал бы любой крестьянин Германии или Дании (11).
Сложнее обстоит дело с мифами, коренящимися в народной психологии. К ним относятся прежде всего общинные традиции землепользования, на ломку которых пошел Столыпин. Он подчеркивал строго добровольный принцип выхода из общины, но этот принцип сталкивался с фактором времени. Грозные события 1905 – 1907 годов заставляли спешить, что приводило в ряде случаев к административным злоупотреблениям на местах, насильственному выделу из общины. Общину обязывали производить передел земли по требованию хотя бы одного человека. Это вело к полному пересмотру размера всех других полос и невозможности для общинников спокойно вести хозяйство. Ненависть общинников к крестьянам-собственникам подпитывалась и элементарной завистью, что приводило к поджогам хуторов и взаимонеприязни эгих двух частей крестьянства.
Но, может быть, главная причина свертывания реформы к лету 1917 года крылась как раз во внешне выигрышном лозунге опоры на "крепкого хозяина”, сильного мужика. Это заявление шло вразрез с вековечными представлениями крестьян о царе как о защитнике слабых, подрывало монархическую идею в самом корне. Если раньше великая Россия создавалась путем защиты слабых, то теперь она должна была создаваться посредством права сильных. Это никак не вязалось с той “правдой для всех”, о которой мечтали крестьяне. Интересно, что и Л.Толстой в личной переписке со Столыпиным указывал ему на этот нравственный изъян реформы (12).
Экономическая правота столыпинской аграрной реформы сегодня очевидна. Но в ту эпоху ей пришлось столкнуться с еще не отжившими мощными тенденциями народной психологии. Дождавшись Декрета о земле 1917 года, большинство крестьян повели себя как те тощие коровы, которые пожрали тучных, но сами от этого тучнее не стали (Быт. 41, 17 – 21) . Революционизация общественного сознания происходит парадоксально: революция поджидала русское общество на пути от плохого положения к лучшему, когда части людей казалось, что реформы идут слишком медленно. Но горе народу, поддавшемуся этому соблазну!
1909 год стал временем наивысшего взлета и одновременно началом заката эпохи Столыпина. Справившись с революционными потрясениями, победив левую оппозицию, Столыпин столкнулся с крепнувшей в этих условиях правой реакцией со стороны влиятельных членов Государственного совета (В.Ф.Трепов, П.Н.Дурново) и “Союза русского народа”, обвинявших его в опасном либерализме и заигрывании с Думой.
Оппозиция справа дополнялась открытой неприязнью к Петру Аркадиевичу императрицы Александры Федоровны. Причиной тому было столкновение премьера с Г.Распутиным.
В конце 1908 года петербургское охранное отделение узнало от дворцового коменданта Дедюлина о том, что на квартире фрейлины А.А.Вырубовой императрице был представлен “старец” Григорий Распутин – личность, охранке совершенно неизвестная и потому возбудившая подозрения. Слежка и сбор сведений о нем дали неутешительную информацию: хотя подозрения в террористических замыслах отпали, но выяснилось, что за “старцем" числятся кражи, разврат...
Узнав об этом, Столыпин был поражен, ведь во все эти смутные годы Петр Аркадиевич ревниво оберегал монаршую честь от любых посягательств и подозрений. В 1909 году состоялся его личный разговор с государем, пообещавшим, что встреч с Распутиным больше не будет, и смущенным вмешательством премьера в его личную жизнь.
Однако вскоре Столыпину сообщили, что Распутин не только не уехал, но, напротив, зачастил ко двору и, видимо, пользовался особым расположением государыни. Рискуя очень многим, Столыпин на свой страх и риск выдал агентам охранки разрешение на арест и высылку Распутина из столицы с условием ареста за пределами Царского Села. Первые старания агентов ни к чему не привели, но вскоре Распутин, не дожидаясь дальнейшего развития событий, исчез и через некоторое время объявился в Сибири, в родном селе.
А в 1911 году, после возвращения “старца” в Петербург, состоялась личная встреча премьера с Распутиным, на которой последний пытался гипнотизировать Петра Аркадиевича, но безрезультатно. После этой встречи Распутин был выслан в родное село, но вскоре объявился в Киеве, привезенный туда Вырубовой (13).
Борьба с политическими интригами и самоотверженное отстаивание авторитета августейшей фамилии от грязных посягательств всякого рода авантюристов дорого стоили Петру Аркадиевичу. По утверждению сотрудника “Нового времени” А.А.Пиленко, Столыпин говорил в 1910 году одному иностранному послу: “Мой авторитет подорван; меня подержат, сколько будет надобно, для того, чтобы использовать мои силы, а затем меня выбросят за борт” (Московский еженедельник, 1910, 20 марта). Столыпин, “честный часовой”, оказался помехой и здесь, не пожелав, достигнув заветной цели, уйти со своего поста. Обстановка в стране стабилизировалась, на смену крестьянину-бунтарю шел столыпинский “крепкий мужичок", атакующий дворянские поместья не наскоком, а экономической осадой, и с гораздо большим успехом. Столыпинские ревизионные комиссии против высокопоставленных воров и мздоимцев, думские расследования грозили окончательно закрыть для очень и очень многих сановников доступ к кормушке власти. Через его голову левые и правые протягивали друг другу руки, и уже никто не мог поручиться, с какой стороны будет нанесен роковой удар.
Сильнейшее сопротивление Государственного совета Столыпин встретил весной 1911 года при обсуждении законопроекта о введении земства в западных губерниях. Столыпинский вариант закона, обеспечивающий перевес на выборах русских кандидатов над поляками (которые составляли 2 – 3 % населения этих губерний), легко прошел в Думе, но был отвергнут Государственным советом. Результаты голосования в Государственном совете страшно поразили Столыпина, придававшего огромное значение этому закону, который, по его замыслу, должен был служить прообразом новых государственных и межнациональных отношений, русских по духу и многонациональных по форме. Впервые Петр Аркадиевич не смог сдержать чувств, тотчас уехал и подал прошение об отставке.
Разразился острейший правительственный кризио, продолжавшийся больше недели. Столыпина покинули все: правые и левые открыто выражали свою радость, часть министров поспешила перейти к В.Н.Коковцову, министру финансов, которого прочили на пост премьера, А.И.Гучков, лидер октябристов и союзник Столыпина, демонстративно уехал на Дальний Восток. Реформатор впервые почувствовал вокруг себя абсолютную пустоту.
Пройдет полтора года, и в речи, посвященной памяти Столыпина, А.И.Гучков скажет: “Столыпин был искренним убежденным сторонником народного представительства”, которое он отстаивал от всех опасностей, грозящих ему справа и слева" (14). Но это позже, а тогда левая пресса глумилась над премьером. “Посмотрите, какая радость, какое карнавальное настроение”,– писал М.Меньшиков в газете “Новое время” 10 марта. Причину ухода премьер-министра искали в правительственном расколе, в малодушии Столыпина, в его амбициях и политическом трюкачестве. Среди всей газетной свистопляски трезвый, обвиняющий, но доброжелательный голос М.Меньшикова в “Новом времени” выглядел серьезной попыткой проанализировать случившееся: “Конечно, если на всякую службу, в том числе и государственную, смотреть с точки зрения личных выгод, то отчего же не бросить службы, если она становится физически или нравственно тяжелой? Но то, что прилично для мелкого обывателя, недопустимо для представителей высшего сословия... Отставка допустима, когда вас увольняют или когда болезнь и старость делают вас инвалидом. Но уходить самому во цвете сил и лет – это, как хотите, оставляет впечатление, что долг вами не выполнен до конца... Что было бы с воином, даже простым солдатом, если бы он запросился в отставку в разгар боя?” (15)
И воин вернулся на поле битвы.
Великие князья Александр и Николай Михайловичи обратились за помощью к императрице Марии Федоровне. Они указывали ей на радость левых, на то, что крамола вновь поднимает голову и что один Столыпин может справиться с террором и заговорами. Произошел неприятный разговор императрицы с государем, после которого Николай II согласился выслушать условия Петра Аркадиевича. Требования Столыпина походили на ультиматум: распустить на три дня Думу и Государственный совет и в это время на основании статьи 87-й провести закон о западных земствах, наиболее яростным противником Столыпина в Государственном совете В.Ф.Трепову и П.Н.Дурново до 1 января следующего года взять отпуск. Оба условия предполагали небывалый скандал и ставили государя в весьма щекотливое положение.
Тем не менее царь принял условия Столыпина, и Петр Аркщиевич получил полномочия действовать по своему усмотрению. Это был неслыханный триумф, он победил по всем пунктам (закон о западных земствах без помех приняли уже после смерти Столыпина, значит, весной 1911 года его не утвердили из посторонних политических соображений).
Такого удара по основным законам не смогли вынести даже союзники премьера – октябристы. Дума и Государственный совет признали действия Столыпина противозаконными, а его объяснения неудовлетворительными. Тогда Дума была распущена окончательно.
В общественном мнении Петр Аркадиевич превратился в “диктатора”. По Петербургу поползли слухи, что царь не простил премьеру давления на высочайшую волю и готовит ему другое назначение.
Эпоха великих реформ прошла свой зенит и неумолимо катилась к закату. Все силы реформатора были отданы Отечеству. Теперь от него можно было потребовать только одно – жизнь.

Продолжение следует….

Примечания

1. Центральный государственный исторнческий архив (ЦГИА)
СССР, ф. 1662, оп. 1, д 122, л. З22.
2. И з го е в А. С. П. А. Столыпин: Очерк жизни и деятельности. М"1912, с. 33.
3. Б е р д я е в Н. Философия свободй. М., 1989, с. 27.
4. Из го е в А. С. Указ. соч., с. 36.
5. Волга, 1909, N 9.
6. Наш современник, 1990, N 3, с. 158.
7. Там же, с. 162.
8. ЦГИА СССР, ф. 1662, оп. 1, д. 230, л. 155.
9. Там же, л. 88.
10. " Как умирают герои: Памяти П. А. Столыпина. СПб., 1912,
с. 61.
11. Б р а з о л ъ Б. Л. Царствование императора Николая II (1894 – 1917) в цифрах и фактах. Нью-Йорк, 1958, с. 14.
12. Рыбас С., Тараканова Л. Жизнь и смерть Петра Столыпина.– Смена, 1991, N 6.
13. Там же.
14. ЦГИА СССР, ф. 1662, оп. 1, д 121, л. 31.
15. Там же, д 122, л. 34.

Tags: Россия, Столыпин, персоны
Subscribe
promo sergeytsvetkov april 10, 2015 09:35 176
Buy for 50 tokens
Итак, еще раз условия задачи. Это — сценка со знаменитой вазы Дуриса (V в. до н.э.), изображающая занятия в мусической школе. Один из взрослых мужчин — раб. Древние греки узнавали его по характерной детали. Так который из трёх, и главное, какая отличительная черта присуща рабам, по…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments